Сегодня и вчера

Время, в которое я осмеливаюсь призывать внимание Вашего Императорского Величества на обозрение польз народа, коего вы Отец, может быть есть последнее, которое вам остается для избежания ужасного, но неизбежного падения, которое угрожает Отечеству и его главе, как и последнему из его подданных. …Никто, Государь, столько не знает, как Вы, сколько сие постановление удалилось от духа первого его изобретения, и опыт никогда больше не доказывал опасности сих недоконченных мер, принятых нерешимостью и обезображенных недоверчивостью, которые по несовместности и по недостатку в соображении средств вовсе не ответствуют первой своей цели. Если от пружин правления, Вы благоволите низвесть взоры Ваши на их действие, то какое, Государь, для отеческого сердца Вашего откроется зрелище совершенного расстройства Государства

«Московские вести». 2 мая (19 апреля ст.ст.): «Вчера в Европе рабочие праздновали 1-е мая, а потому администрация ожидала какого-нибудь движения и среди наших рабочих. Администрация была готова на всякий случай ко всему, а накануне вчерашнего дня в Москве были произведены многочисленные обыски и аресты. В меблированных комнатах «Англия», на Тверской, полиции показался подозрительным один господин, прибывший из Тульской губернии. Когда к нему явились агенты полиции будто бы с телеграммой на его имя, г. Б[ердихин] выхватил револьвер и хотел стрелять, но был обезоружен. У него при обыске найдено две бомбы, револьвер и простое платье, припасенное для переодевания…»

Итак, пока что, ныне не советую доверять слуху о превращении серебра в золото, хотя несомненно, что наш «серебряный» и бумажный рубль на глазах превращаются в золотой, благодаря разумным финансовым мерам. В делах людей и в их царствах возможными оказываются невероятнейшие вещи и, хоть потихоньку, годами, но могут совершаться крупные перемены. Не таково царство природы: оно долговечнее, его подвижное равновесие устоялось так прочно, что года и люди тут мелки для счета, и эволюция в вечности едва мыслим: мелочи меняются, но общее вращается около устойчивого, хотя и подвижного равновесия. С этой точки зрения в тайнах природы и ее химических элементах найдутся свои опоры для движения людского— все вперед, так как поступательное движение разумного отодвигает назад инертно упрямое, чрез что и достигается сохранение установившегося равновесия. Читать дальше...

Ход останавливался у Покровского собора, царь и патриарх отправлялись в собор, где на патриарха возлагалось полное облачение, если он шествовал от Успенского собора в малом облачении, и совершалось молебствие, а царь облачался в царский наряд в соборном приделе. В это время на Лобном месте, богато убранном бархатами и сукнами, ставили налой с евангелием и иконами. Около Лобного места стояло осля, у которого находились патриарший боярин и несколько дьяков, и тут же ставилась заблаговременно приготовленная большая верба на санях. Царь и патриарх, выйдя из Покровского собора, отправлялись к Лобному месту и всходили на него. Патриарх подносил царю ваию и вербу и раздавал их духовным и светским властям, митрополиты же раздавали вербу низшим светским чинам и народу. После раздачи вербы архидиакон читал евангельское повествование о входе Спасителя во Иерусалим, и когда произносил слова евангельского текста: «и посла два от ученик»… соборный протопоп и ключарь подходили к патриарху, который благословлял их и, произнося соответствующие слова евангельского текста, посылал по осля. Посланные говорили с находившимися подле осляти также словами евангельского текста и приводили осля к Лобному месту. Тогда патриарх брал в руки евангелие и крест, благословлял крестом царя, садился на осля, и шествие начиналось.

В Черном море мы гуляли, всюду турок мы искали Искренне желая, чтобы нижние чины ознакомились возможно полнее с более чем 100-летней службой нашего полка Царю и Отечеству, с его славным боевым прошлым и доблестным мирным настоящим, я избрал для «памятки» форму изложения, наиболее легкую для чтния и удобную для понимания и усваивания прочитанного простым народом, — форму стиха. Читать дальше...

Обратимся к воспоминаниям бывшего воспитанника петербургской семинарии, протоиерея Виноградова. Между прочим он пишет следующее: «Они (семинарские воспитатели) приучают любить добродетель не увещаниями трогательными и описанием красот ее, но только страхом наказания... Водясь страхом неключимого раба, мы не только в младенчестве делаемся рабами, но и в жизни и службе — навсегда, касательно своих начальников... Эта слабость у нас величается названием смирения. Низко кланяться, робеть, трястись от страха пред лицом ректора или инспектора, отвечать им несмело, вот признаки сей вредной добродетели... Св. инокам довольно, кажется, что они носят имя попечителей нравственности, довольно, что могут при сем и пожить в свое удовольствие, и как им хочется. Невольно, а спросишь после сего: сии начальники не суть ли наемники, им же овцы не своя.

А между тем война была беспрестанная с Печенегами. Летописец рассказывает, как однажды пришли Печенеги, Владимир вышел к ними навстречу с войском, и князь Печенежский объявил ему: «Выпусти ты одного своего воина, а я выпущу своего — пусть борются, и если твой осилит моего, то не будем воевать три года; если же наши одолеет, то будем разорять вашу землю целые три года». Владимир послали кликать по шатрами: нет ли такого, чтобы взялся биться с Печенегом. Пришел к князю старик и сказал ему: «Вышел я сюда на войну с четырьмя сыновьями, а пятый, меньшой, остался дома; с самого детства не было человека, кто бы одолел его». Послали за силачом, и тот сказал: «Не знаю, князь, могу ли биться с Печенегом: но пусть испытают меня: нет ли здесь большого и сильного быка?» Нашли быка, сильного и большого, велели разъярить его горячим железом и пустили на волю: когда бык бежал мимо силача, тот схватил его рукою за бок и вырвал кожу с мясом. Владимир, видя это, сказал ему: «Можешь биться с Печенегом»...

Лихутин Михаил Доримедонтович. Русские в азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. СПб., 1863 «Солдаты жалели, что война кончилась: русский солдат любит войну, а война в Азиатской Турции шла вообще более удачно, чем неудачно, и обещала им впереди, по-видимому, еще большие успехи, чем кончившаяся кампания. В войне есть прелесть и поэзия для народа способного к великим чувствам, потому что в великие минуты битв более чем когда-нибудь узнается своя сила и чувствуется свое достоинство; а для солдата нет других поприщ, где бы он мог испытать такое удовольствие самосознания»

4-й эскадрон, высланный в Вержбникский лес, встретил казака, от которого узнал, что банда Чаховского за несколько часов перед тем разбита в этом лесу и что он, конвоируя двух наших раненых, наткнулся на конную партию, от которой едва успел ускакать, а раненые захвачены в плен. Едва эскадрон двинулся далее, как залп по боковым патрулям заставил его остановиться. Патруль ответил также залпом и, от раненого при этом мятежника, узнал, что пешая шайка укрылась в близлежащем овраге, а конная стоит еще в Вержбнике. Не теряя времени, драгуны карьером понеслись к местечку, но не захватили неприятеля, выступившего несколькими часами ранее. По осмотре лесов в окрестностях Вонхоцка и Сухаднева 4-й эскадрон присоединился к отряду генерала Чингери, и на следующий день был выслан снова для открытия неприятеля. Темная ночь застала эскадрон в густом лесу, где единственными дорогами были тропинки, по которым драгунам приходилось пробираться в один конь. Кругом бродили шайки, а потому, достигнув Дзюбасетова около полуночи, эскадрон решился ожидать рассвета.

Так как Нева не стекает с гор, но спокойно выходить из Ладожского озера, то наводнение здесь может быть только следствием засорения устья или от западных бурных ветров: это последнее и было причиною наводнения 7-го ноября. При наводнении все зависит от трех обстоятельств: от направления, силы и продолжительности ветров. Не могу предположить, чтобы прилив воды в Финском заливе или в Балтийском море быль в состояние один произвести такое действие, как оказалось 7-го ноября. Нужно искать причины более отдаленной, в Северном море или Атлантическом океане… Совпадение всех вышеизложенных обстоятельств бывает так редко, что, по всей вероятности, пройдут многие годы, может быть, даже полстолетия, прежде чем Провидение дозволит совершиться подобному несчастию. Все это время, вероятно, употребится с пользою разумным правительством, и будут приняты все меры к уменьшению вреда от будущих наводнений. Хотя никакие человеческие усилия не могут изменить направление или силу бурь, но существуют местные обстоятельства, увеличивающие зло, отстранить которые и было бы весьма полезно…

Философия только еще хочет определить значение человека в гармоническом бытии мира; а между тем философ, при самом первом воззрении на мир, опирается уже на самосознании, следовательно, на существе своей природы и даже на предварительном понятии о ней. Философия в искомом ею человеке предполагает существо нормальное, в котором, как в самом верном зеркале, отражалось бы целое человечество, в котором все мысли, чувствования и желания неделимых сливались бы в один совершеннейший аккорд: и она, как наука, рассматриваемая сама по себе, вне пределов какой бы то ни было школы, конечно, права. Но кто, ищет это существо? — Ищут люди с различными умами и волями, с различными чувствованиями и страстями, с различными взглядами на мир и Творца его: — и можно ли ожидать, чтобы кто-нибудь из них нашел его не таким, каков он сам?

Некоторые из них оглянулись назад и увидели расстилавшееся там кровавое поле, на котором костьми полегли французские латники, мечтавшие, быть может, захватить Царя и обездолить Русскую землю. Казаки спустили наперевес свои длинные пики, гикнули и ринулись на латников. Три эскадрона Донских и один Черноморский с грозной неустрашимостью неслись на всю французскую кавалерию. Еще момент и казаки врезываются в неприятеля с фланга. Удар их был внезапен и страшен. Огромные массы неприятельской кавалерии заколебались; первые ряды ее смяты, рассеяны, истреблены; колонны ее, пораженные неожиданностью, сразу остановились, как бы по мановению невидимой руки. Все глубже и глубже проникали казаки в неприятельские ряды. Паника овладела французами, на которых теперь с фронта понеслись освобожденные от напора полки нашей кавалерийской дивизии. В то же время с другого фланга бросаются на ошеломленных французов два полка прусской кавалерии: кирасирский и драгунский. Окончательно сбитые, французы в крайнем беспорядке бросились за свои пехотные колонны, двинувшиеся быстро вперед; но было уже поздно... Читать дальше...

10 июля 2024, после болезни ушел Алексей Фролов

Портрет Пушкина, с разными другими картинами, попал к известному меняле Волкову, имевшему тогда свой магазин на Волхонке, как раз против того места, где начинается Ленивка, — в трех шагах от квартиры Тропинина. Заходит в магазин князь М. А. О-ий и видит портрет. «Что это? Никак Пушкин?» — Волков рассказал всю историю. «Да чем же вы докажете, что это Тропинин, что это писано с самого Пушкина?» ― спросил князь. «Это подтвердит без сомнения сам Тропинин, живущий отсюда в двух шагах» — отвечал Волков. Пошли к Тропинину. Встреча художника с его произведением через столько лет была трогательна. «Судите, что взглянуло на меня этими глазами, чем пахнуло на меня из ветхих рам!»... говорил мне Тропинин: «какие минуты я провел, рассматривая черты, мною же самим когда-то положенные!» Князь просил поправить портрет, если можно. Честный художник сказал: «Нет! На это рука моя не подымется! Это будет святотатством. Это писано здесь с самого Пушкина... Я могу только почистить». —Так и сделали.

У нас постоянно говорят о петровских и екатерининских фабриках, исходя из того, что этот термин употребляется законодательством того времени и не сомневаясь в том, что это были сплошь централизованные предприятия, хотя, конечно, не применяющие машин и двигателей. А между тем и здесь возникает вопрос, действительно ли это было так и можно ли официальную терминологию того времени понимать в таком смысле. Когда Петр Вел. или Екатерина II приказывали «фабрики и заводы заводить и размножать» или когда Фоккеродт рассказывает, что Петр старался о «заведении фабрик в царстве какие обыкновенно заводятся в чужих краях» ), то они едва ли имели в виду определенную форму производства, и их весьма мало трогало, будет ли работа происходить в здании предпринимателя или в помещениях самих рабочих или наконец в небольших мастерских, где на ряду с владельцем имеются и наемные рабочие. И в последнем случае имеется отнюдь не фабрика и не мануфактура, а кустарная изба, ибо владелец работает не самостоятельно, а на скупщика, коммерсанта, занимающегося сбытом закупаемых им товаров. И Петр и Екатерина интересовались лишь самым «заведением» этих предприятий, перенесением из-за границы соответствующих отраслей промышленности.