Статьи

Царское Величество хощет нас в подданство себе принять, чего мы и сами желаем, подданными Православного Монарха быти, которому издавна истинно належим; а когда я, в моих прошениях, Его Царского Величества указ восприиму, совершенно желательный, верный подданный Его Царского Величества буду, со всею стороною Украйны, которая под моею властию обретается. А то не покой, что Царское Величество, к милости своей, изволит нас принять, а война, которая конечно имеет быти, надобно крепко того усматривати, как мне с Украйною быти, чтоб нас, яко подданных своих, боронил.  Аще бы сия страна имела погибнуть, то и той стороне достанется; и дале, как Турской Салтан удумал, Польшу завоевав, и дале итти, в чем ему Бог не поможет. Надобно о том Царскому Величеству радеть загодь и предваряти тому злу, а не иным способом может то быти.

Екатерине предстояло кончить давнее дело, устранив по указаниям опыта причины неудачи прежних попыток. Теперь оно во многих отношениях поставлено было иначе, чем ставилось прежде. Начали прямо манифестом 14 декабря 1766 г. о созыве депутатов в предположенную Комиссию для сочинения проекта нового уложения, как она официально называлась. Представительство было значительно расширено. Комиссия составлялась из представителей правительственных учреждений и из депутатов от различных разрядов или классов населения. Сенат, Синод, все коллегии и главные канцелярии центрального управления послали по одному представителю. Чтобы понять порядок выбора депутатов от населения, надобно припомнить, что тогда империя делилась на 20 губерний, которые подразделялись на провинции, а провинции - на уезды. По одному депутату назначено было на каждый город от домовладельцев, на каждый уезд от дворян - землевладельцев и на каждую провинцию по депутату от однодворцев, от пахотных солдат, от государственных черносошных крестьян и из оседлых инородцев от каждого народа, крещеного или некрещеного, итого четыре депутата от провинции, где были налицо эти четыре разряда населения.

Проехав вдоль реки, мы сошлись на том, что самым удобным и безопасным местом является Пикиньи, в трех лье от Амьена. Когда вопрос о месте был решен, отдали приказ построить там очень прочный и довольно широкий мост, для чего предоставили плотников и материалы; посреди моста установили мощную деревянную решетку, как в клетках для львов. Отверстия между перекладинами были такими, чтобы в них можно было лишь просунуть руку. На случай дождя был сделан балдахин, под которым могли укрыться по 10—12 человек с каждой стороны. Решетка доходила до края моста, дабы нельзя было перейти с одной стороны на другую… Приблизившись к барьеру на четыре или пять футов, Эдуард IV снял берет и преклонил колени на полфута от земли. Людовик XI, который уже стоял там, опершись о барьер, также сделал низкий поклон, они пожали друг другу руки через отверстия, и король Английский еще ниже преклонился. Король взял слово и сказал ему: «Добро пожаловать, монсеньор мой кузен. Никого в целом мире я не жаждал так видеть, как Вас. Хвала Всевышнему за то, что мы собрались здесь со столь добрыми намерениями». Король Английский ответил на это на довольно хорошем французском языке…

Наш Государь был званым мирным гостем, желанным защитником, а Западный Государь был ненавистным пришельцем, главным врагом, от которого народ напрасно искал защиты. Феодалы Западные основали многие владения, малые Государства, из коих отвлеченно состояло одно большое, а у нас было одно малое Государство. Западное Государство можно выразить такою дробью 10/10, а наше десятичною. Земля на Западе досталась сполна пришельцам, а у нас осталась как прежде в общем владении народа, под верховною (отвлеченною) властию Князя, который о ней не думал, потому что не имел никакой нужды. Народ на Западе, побежденный и покоренный, был обращен в рабство, а у нас остался свободным как был, потому что не был покорен. Вся перемена состояла только в дани, которую он начал платить Князю или его прикащикам, дани, естественными произведениями в коих был у него излишек и коих девать было некуда, — следовательно, не отяготительной. Читать дальше...

Долгорукий рассердил государя, не дал знать в Москву о победе своей. Государь отправил к нему любопытную грамоту: «Похваляем тебя без вести и жаловать обещаемся; а что ты без нашего указа пошел, и то ты учинил себе великое бесчестье, потому что и хотим с милостивым словом послать и с иною нашею государевою милостию, да нельзя послать: отписки от тебя нет, неведомо против чего писать тебе! А бесчестье ты себе учинил такое: теперь тебя один стольник встретит подле Москвы, а если б ты без указа не пошел, то к тебе и третий стольник был бы. Другое то: поляки опять займут дороги от Вильны и людей взбунтуют. Напрасно ты послушал худых людей; видишь ты сам, что разве ныне у тебя много друзей стало, а прежде мало было, кроме бога и нас, грешных; людей ратных для тебя сам я сбирал, и если б не жалел тебя, то и Спасова образа с тобою не отпускал бы: и ты за мою, просто молвить, милостивую любовь ни одной строки не писывал ни о чем, писал к друзьям своим, а те, ей-ей! про тебя же переговаривают да смеются, как ты торопишься, как и иное делаешь...»

Сия форма векселей написана для показания как надлежит надписателям переводить платеж вместо себя на других, и могут такие надписатели быть и на прочих векселях, коим выше показаны образцы… В надписях кто похочет, тот упомянет, платеж получен от того, кому вексель дан, или глухо платеж получен не упоминая от кого, а ежели не похочет, то напишет, что содержание сего векселя заплати за меня тому то именем, под ним год и число и имя свое, как выше показано, ибо в том векселю никакого повреждения нет. Когда от подавателя такой вексель за неакцептование , или за неплатеж протестован будет, то тем, кому не заплачен, настоящих денег и убытков по уставу вексельному потребовать из вышеписанных персон на переводителях и векселядавце, на ком похочет.

На наших глазах образовывается новый склад крестьянской жизни: «хлебопашец» превращается как бы в «дачника»… С тех пор как лет пятнадцать тому назад, крестьяне стали покупать хутора в собственность, с рассрочкой платы от 12 до 40 лет, явились такие улучшения сельского хозяйства, что никак того предполагать нельзя было. Это был исполинский шаг впёред и через 20 лет край нельзя будет узнать. Везде вытаскивают каменья, роют канавы, заимствуют иностранные плуги, везде явились у крестьян, вследствие дороговизны рабочих рук, машины простых устройств: везде обстраиваются. Все это двигается; ежегодно многие тысячи душ выселяются в соседние губернии, преимущественно в Псковскую, по причине дешевизны там земель (до десяти крат дешевле наших) арендуемых и покупаемых ныне целыми поместьями на капиталы, заработанные в Прибалтийском крае простыми сельскими работниками. Этому сведению нельзя не сопоставить факт десяти обществ крестьян собственников той же Псковской губернии, Порховскаго уезда, у которых три тысячи десятин были предъявлены к продаже по долгу в городском банке, которые если и избежали этой продажи, то исключительно по милости Правительства. Без чего земли эти были бы может быть куплены теми же прибалтийскими работниками. Читать дальше...

После перемещения Семинарии из Ипатьевского монастыря снова на Запрудню наместничьи кельи стали называться Царскими Чертогами и Дворцом Царя и Великаго Князя Михаила Феодоровича. В них уже никто из монастырских властей не жил кроме экономов Архиерейского дома «для охранения сей древности», как сказано в изъяснении плана Ипатьевского монастыря, но и экономы жили в нижнем этаже. Вообще в начале XIX века уважение к кельям, занимаемым два века назад Царем Михаилом Феодоровичем, доходило до такой степени, что даже Епархиальные Преосвященные, несмотря на крайнюю нужду, не позволяли себе занимать их. Так Преосвященный Самуил (1817 —1830) на время перестройки архиерейского дома взял для своего помещения кельи, устроенные подле дома Михаила Феодоровича над каменными погребами; о кельях же Михаила Феодоровича в летописи того времени сделана такая заметка: «кельи те самые, где Государь Михаил Феодорович имел пребывание с своею родительницею, остаются до ныне в своем виде и никем не занимаются».

Будучи таким образом взят в плен против всех прав, Генерал Адъютант Барон Винцингероде был представлен в Верее Наполеону, ищущему уже спасения своего в постыдном бегстве, коему предался он после храброго отпора буйных его полчищ от Малого Ярославца. Сей злобный, не уважающий никаких законов изверг, имел бесстыдство сказать ему: Если ты Саксонец или Баварец, то ты мой подданный. Судьба твоя решена. Повсюду я тебя встречаю. Возьмите и расстреляйте его! — Российский герой, взглянув с презрением на кровожадного тирана, отвечал на сие с величием, свойственным только одним благородным душам: Двадцать уже лет я жду Французской пули. ― Жена и дети мои в безопасности; я готов умереть! — Наполеон, конечно, готовя ему другие мучения, отложил исполнение повеления своего, и приказал отослать его во Францию. Он действительно был отправлен туда, но на сем пути имел счастье встретиться с отрядом Полковника Чернышева, который, бывши послан от Адмирала Чичагова для открытия корпуса Графа Витгенштейна, возвратил его из плена.

Явившимся с повинною приказано было немедленно выдать семейство убитого полковника Чембера, находившееся в этом ауле, и, по определению самих жителей, всех главных виновников в мятеже и мухаджиров, прибывших для поддержания восстания, из других аулов Дагестана и Терской области. Требования эти были исполнены в тот же день. В отряд представлены были 247 виновников и главных участников мятежа, в том числе избранный имамом Дагестана Хаджи-Магома, бывший наиб ротмистр Абдул-Меджид, выбежавшие из Терской области Ума-Дуев с тремя сыновьями и другие важные преступники. Жителям Согратля было объявлено, что они обязываются поставлять для отряда порционный скот и впоследствии пополнить все убытки, нанесенные во время их мятежа как казне, так и частным лицам; и что аул будет разорен и жители переселены в другие места но указанию начальника области. С разорением и уничтожением последнего оплота мятежников, в котором взяты были главнейшие из предводителей мятежа, восстание в Дагестане можно было считать поконченным.

В предписании князя Горчакова начальнику авангарда вверенной ему армии, генерал-адъютанту графу Анрепу-Эльмпту было сказано: «хотя всего вероятнее Турки не решатся появиться на левом берегу Дуная; но тем не менее надобно быть готовыми и на случай, если бы последовало противное... Согласно с Высочайшею волею, вам следует; при первом сближении с Турками, если бы они перешли из-за Дуная, послать к ним парламентера, с предложением отойти за Дунай, и объявить им, что войска, вам вверенные, составляют авангард целой армии, следующей за вами непосредственно, что Его Величеству неугодно начинать с Турками войну, но что я имею предписание занять Княжества, и посему, если Турки не захотят добровольно отступить, то. на основании повеления вам данного, вы будете вынуждены принудить их к тому оружием...»

«Да знаешь ли, что такое наша матушка Москва? Вить это не город, а царство» Граф Федор Васильевич Ростопчин «Как! К нам? Милости просим, хоть на святки, хоть и на масляницу: да и тут жгутами девки так припопонят, что спина вздуется горой. Полно демоном-то наряжаться: молитву сотворим, так до петухов сгинешь! Сиди-тко лучше дома да играй в жмурки либо в гулючки…»

30 Июля князь Вяземский приехал в Чудов монастырь ранее всех. В комнатах, который были там отведены для съезда депутатов, сенатские экзекуторы указывали съезжавшимся депутатам места и порядок, которому они должны были следовать в самом ходе. Между тем Екатерина, в императорской мантии, в малой короне на голове, выехала из Анненгофа в Кремль в 10 часу. Поезд был торжественный. Шестнадцать парадных экипажей, в которых помещались церемониймейстер, придворные кавалеры великого князя, камер-юнкеры, камергеры, секретарь Государыни, полные генералы и гофмаршалы с жезлами, ехали впереди. За ними шли гоффурьер, камер-лакеи, лакеи и ехали верхом ездовые конюхи, ясельничий и полковник; потом шли скороходы, арапы и придворные гайдуки. Все одеты были в богатые придворные ливреи. Карета, в которой сидела Екатерина, была запряжена в 8 лошадей.

Князь поверил и был предан изменником, связанный, с зятем, Татарам. Они взяли укрепление и иссекли людей. Князей положили под доски, а сами сели сверху обедать, со смехом слушая, дикие варвары, как под досками хрустели их кости, — и «тако ту скончаша князи живот свой». Татары остервенелые шли вперед, предавая все огню и мечу. Некоторые жители по дороге выходили к ним на встречу с крестами: пощады не было никому. Дошед до Новагорода Святополческого, на Днепре, близ Витичева, верстах во ста от Киева, грозные враги вдруг оборотились назад и скрылись столь же быстро, как быстро являлись. Никого не осталось, и ничего не стало слышно, все утихло и успокоилось. Народ образумился. Как будто свирепый вихорь пронесся но пространству, ломая и разрушая все встречное, помрачая зрение. Он пронесся, — и опять воссияло солнце, открылось небо, ожила природа. Что это за люди? Откуда они? Куда ушли? Какой язык у них? Какая вера? Какого они рода?—спрашивали себя русские люди в недоумении, опомнясь после первого переполоха, и не видя пред собою никого более. Все спрашивали друг друга, но никто не умел отвечать никому.

В тые бо самые дни, в которой день комиссия накрыла наш дом, т. е. 1-го числа Марта, в той самой день открылась в столичном граде Вене ужасная и даже от веков небывалая революция; а в третий день, когда у нас опечатывали дом, и всю Фабрику, и всех приказчиков, и рабочих выслали вон, тогда в Вене принудили царя подписать на конституционные правила. А главного виновника, наведшего на наш дом толикую напасть, князя Меттерниха, который клевету со стороны Севера в недрах своих имел, хотя не по нашему делу, но попущением Божиим, совершенно вон из Вены изгнали и еще смертию угрожали, если бы только не укрылся. Ныне в государстве нашем новые права, и неоднократно объявлены, но еще настояще не утверждены; но уже всем нациям и религиям совершенная вольность предоставлена… Теперь уже в Австрии уже нет такой веры, которая бы над всеми господствовала или гонима была, не исключая даже и Жидов, но равность и вольность… Ах, любезный мой благоприятель Григорий Иванович! Ей-ей, не веселит меня открытая в здешних странах многими ублажаемая такая великая свобода и вольность, понеже превосходит меры.