Статьи

Майор Куличевский командовал двумя ротами, употребленными в стрелки, исполняя свою должность как храбрый и предусмотрительный Офицер; с мужеством отражал стремительную решимость атаки неприятельской и с успехом окончал порученное ему действие. В сем же году 26 Августа был он в генеральном сражении при селе Бородине, в котором также командуя частью стрелков, при наступлении неприятеля, к сожалению получил жестокую рану пущенной картечью в правую ногу ниже колена; от раздробления костей и прервания жил не могли никакими возможными средствами остановить течения крови; он умер от сей раны на другой день в городе Можайске; смерть сего достойного Офицера возбудила общее сожаление в полку; кротость нрава его и рачительное исполнение своих обязанностей остались для полка лестным, незабвенным памятником.

Казаки с места пошли на рысях, а стрелки ускоренным шагом и местами бегом. На второй версте от бивака Машин налетел на пикет из 4-х коканцев, которые были изрублены, прежде чем успели сесть на лошадей. Пробежав затем большой кишлак Хакихават, и перейдя глубокий арык с водой, за которыми виднелись бивачные огни коканцев, Машин бросился в шашки; его лихая сотня с гиком врезалась в средину лагеря. Сонные коканцы, объятые ужасом, начали кидаться в разные стороны; они даже не оборонялись, когда их казаки рубили. Не менее казаков распространили панику между кипчаками их же собственные лошади; они, во время атаки, сорвались с приколов и начали бешено носиться по лагерю, сбивая с ног обезумевших коканцев. Следом за сотней Машина прискакали оренбуржцы со Скобелевым и в несколько минут довершили это дело. Коканцы оставили на месте до 100 убитых и раненых, 1 бунчук, 19 значков, 4 трубы, 198 ружей, 250 шашек, 173 пики, 25 батиков и до 2000 чалм—шапок.

Главная квартира Их Величеств Императоров Всероссийского и Австрийского, по последним известиям находилась в городе Фрейбурге, в области Брейзгау, Короля Прусского в Франкфурте, а Князя Шварценберга в Маннгейме. Граф Барклай де Толли был в Ашаффенбурге; Блюхер в Гаттерсгейме (между Франкфуртом и Майнцом), а Граф Ланжерон наблюдал Майнц, где находится до 40.000 больных Французов, из коих ежедневно умирает по 200 и 300 чел[овек]. Российские и Прусские гвардии с Австро-Баварскою армиею и войсками Немецких Государей, оставивших Рейнский Союз, идут в Фрейбург, который, по-видимому, будет средоточием военных действий на Верхнем Рейне. В Швейцарии происходили между тамошними жителями и Французскими войсками кровопролитные явления.

Достигнув кладбища, толпа взрослых парней идет на колокольню. Пока они поднимаются туда, стоящие внизу молчат; но едва покажется красная борода, волосы, словом фигура Иуды, как гвалт возобновляется с такою силою, что превосходит даже прежний, — и без того уже жалкое изображение Иуды должно быть сброшено с колокольни и погибнуть на кладбище от насильственной смерти. Вместе с ним бросают и кошку. И ей также приходится совершить воздушное путешествие. Падение кошки служит может быть также олицетворением долговечности зла. Известно, что падение с высоты только в редких случаях бывает вредно для кошки; и если бедное животное летит по воздуху с страшным криком, или же, опускаясь на землю, жалобно стонет, то восторг зрителей увеличивается до последней степени возможности. Иуда падает и его болтающиеся члены разбиваются. На него напускают собак, и остатки растерзанного чучела до тех пор лежат на кладбище, пока ветер и непогода не разнесут их на все четыре стороны.

С тою стороною согласен быть признаваюсь, которая утверждает, что и поныне металлы родятся… …Следует показать, как металлы в слоях и в жилах родятся и что трясение земли к точному их произведению способствует. Приступая к сему, вижу встречающийся вопрос: родятся ли металлы и ныне беспрестанно или от создания мира с прочими вещами сотворены и в том же суть количестве; и только из внутренностей гор, в которых рассеяны, в слои и в жилы выжимаясь, стекаются? Много с обеих сторон доказательств имеем, однако спор совершенно разрешен ими не будет, пока химическим рачением из тел не металлических знатное количество какого-нибудь металла произведено не будет, или один металл в другой без всякого подлогу и прошибки превращен и ясно показан не будет... Ибо искусством учиненное рождение или превращение металлов служило бы в доказательство натурального. Того ради оставив таковые рассуждения, которые обыкновенно в темные алхимические лабиринты вводят, и довольствуясь одним доводом сходства, с тою стороною согласен быть признаваюсь, которая утверждает, что и поныне металлы родятся… Читать дальше...

Честь одной из любопытных и важнейших находок вашего времени, от которой придут в восторг все нумизматы четырех частей света, принадлежит виноградарю из Альбано: говорим о перстне Поликрата. Как не всем известна история этой драгоценной вещи, то вот несколько строк, по которым читатели могут судить о важности находки. Поликрат был тиран Самосский. Для удержания своего народа в самом унизительном рабстве он прибегал попеременно к хитрости, насилию, жестокости, празднествам, зрелищам и войне. Тем не менее, правление его было рядом годов беспримерного благоденствия, Однажды, Оназис, царь Египетский, его друг, написал ему: «Ваше благоденствие пугает меня; желаю тем, кого люблю, смеси хорошего и дурного, ибо завистливая Фортуна не любит, чтоб смертный, кто бы он ни был, наслаждался полным блаженством. Добудь же себе горя и невзгод, чтобы противопоставить их постоянной милости Фортуны». Поликрат, пораженный сим письмом и советом, утомясь, будучи недоволен столь невозмутимым счастьем, пожелал тотчас же подразнить приятельницу свою Фортуну, и бросил в море вещь, потеря которой не могла не огорчать его: перстень из чистого золота с изумрудом, самым редким камнем в то время, когда алмаз еще не был известен. История повествует (Геродот, книга III), что, спустя несколько дней, Поликрат, разрезывая рыбу, пойманную служителем утром, нашел перстень в желудке рыбы.

В Августе 1836 г. Сенковский, терзаемый завистью, возобновил свои покушения, заготовив в Библиотеке для Чтения невыгодный отзыв о Лексиконе. Плюшар, в типографии которого печаталась Библиотека, прибежал ко мне и объявил о злом намерении С. «Я напишу к нему», сказал я, «и он конечно исключит или переменит статью». — «Нет», возразил Плюшар, «вы будете писать нежно и учтиво; дайте я напишу».— «Извольте».— Плюшар пошел в другую комнату, написал письмо и принес ко мне. Я изумился. Он говорил Сенковскому как какому-нибудь мальчишке: как-де он осмеливается писать о Лексиконе, получая даром по 6000 рубл. в год. «Если вы дерзнете напечатать вашу статью», говорил Плюшар в заключение, «я разобью станки, которые ее тиснули». —«Что вы делаете?» сказал я ему. «Не забудьте, что вы ничтожный иностранец, званием ремесленник, а он профессор, статский советник. Вы наживете себе злейшего врагам. —«Пустое», отвечал Плюшар: «вы этих Поляков не знаете: наплюй им в рожу, и потом дай сто рублей, они вам руки расцелуют».—«Когда так», отвечал я, «делайте как угодно».

«О происхождении этой бессмертной жены, о месте ее рождения, возрасте, образовании и многих других небольших обстоятельствах, которые так хотелось бы знать, — никто ничего не знает». Так выразился Шлецер при сличении летописных и житийных известий об Ольге в своем знаменитом «Несторе», изд. в 1805— 1809 гг. на немецком языке, а в 1809—1819 гг. в русском переводе Языкова. Прошли десятки лет усиленного труда над разработкой начального периода нашей истории, — и замечание Шлецера пришлось повторить одному из наиболее сведущих и ученых представителей этого труда М. П. Погодину, который выражается так: «о роде супруги Игоря, великой княгини Ольги, бессмертной по многим отношениям, до сих пор не сказано было ничего решительного». Эти слова Погодина кстати поставлены эпиграфом к новому ученому сообщению об Ольге, предлагающему новое решение вопроса о ее происхождении.

На улице Ла Ферроннери, и без того узкой, а вдобавок к этому еще застроенной (вопреки королевскому запрету, объявленному еще более полувека (!) тому назад, при короле Генрихе II) лавками, карета вынужденно замедлила ход. Когда она поравнялась с лавкой, на вывеске которой красовалось коронованное сердце, пронзенное стрелой, путь ей преградили воз сена и телега, груженная бочками с вином. Ливрейные слуги побежали отдавать распоряжения, дабы расчистить дорогу. Кое-кто, дабы срезать путь, направился прямиком через кладбище Невинноубиенных, намереваясь встретить королевскую карету, когда она минует уличную пробку. Король тем временем, обняв правой рукой Эпернона, подал ему письмо, чтобы тот вслух прочитал его, а левой рукой оперся о плечо Монбазона. В этот момент Равальяк, прятавший под плащом кинжал, подбежал к карете, одной ногой встал на каменную тумбу на обочине улицы, а другой — на ось колеса и левой рукой нанес кинжалом удар королю, причинив ему на уровне второго ребра поверхностную рану. «Я ранен», — удивленно сказал король и, подняв руку, открыл свою грудь. Тогда Равальяк ударил во второй раз. Кинжал вонзился между пятым и шестым ребрами, пробив легкое, полую вену и аорту, сделав уже ненужным третий удар, скользнувший по рукаву Монбазона. Генрих IV попытался снова заговорить, но на этот раз кровь, хлынувшая из горла, заглушила слова.

В самых недрах наших врагов ...А за рвом, в бреши разрушенного вала, стоит здоровенный чеченец с кинжалом и шашкою в руках и грозит смертью тому, кто осмелится подойти; за ним выглядывает несколько фанатиков, готовых крепко постоять за редут. В это мгновение из тенгинских рядов выскакивает маленький солдатик, по имени Иван Бурлак, бросается на горца и всаживает ему в грудь штык по самое дуло. Чеченец с мучительным криком хватается за ружье и мертвый падает на землю. В ту же минуту раздается молодецкое «ура», Денибеков вскакивает на вал, тенгинцы за ним — и начинается штыковая работа. Читать дальше...

Мы не желали бы ничего лучшего, как видеть, что люди, обладающие большими знаниями, большим опытом, великим умом, а главное, великим сердцем, оказывают на нас естественное и законное влияние, свободно воспринимаемое, а не навязываемое во имя какой бы то ни было власти, небесной или земной. Мы беспрекословно признаем власть природы и силу фактов, но отнюдь не право; потому что всякое воздействие права, официально налагаемое на нас, тотчас же становится угнетением и ложью, и неизбежно приводит нас, как уже с достаточной ясностью, я думаю, было доказано на предыдущих страницах, к рабству и слабоумию. Одним словом, мы отвергаем всякое законодательство, всякую власть и всякое привилегированное, дипломированное и легализированное превосходство, хотя бы возникшее даже путем всеобщего голосования, так как мы убеждены, что оно может обратиться только к выгоде преобладающего меньшинства эксплуататоров против интересов огромного большинства подчиненных им людей.

Ансамбль памятника чрезвычайно красив; равно как и место, на котором поставлен он, выбрано как нельзя более удачно: это плацпарадное место, обширный четырехугольник, обсаженный со всех сторон деревьями и лежащий в конце самой лучшей части города. К задней стороне его примыкает  так называемая Королевская крепость — земляное укрепление в виде цитадели, построенное Сигизмундом III в 1611 году на месте сделанного в стене пролома. Отсюда Наполеон начал первую атаку. <br><br> На предлагаемом рисунке, с правой стороны памятника, видно красивое здание мужской гимназии, а слева, вдали, церковь во имя Св. Ильи пророка. В дополнение ко всему сказанному о памятнике, можно прибавить, что такие же точно по рисунку памятники поставлены: под Красным, в Малом-Ярославце, под Бородиным и Тарутином, где в сражениях приобретенная слава русского воинства останется вечно незабвенной.

«Азов», «Гангут», «Иезекииль», «Александр Невский», и за ними четыре Фрегата: «Елена», «Проворный», «Константин» и «Кастор», каждый подходя к своему месту, в то время, как противники их, стоя на пистолетный пред ними выстрел, осыпали их ядрами и картечью, последовательно один за другим, убрали паруса, вплоть подле неприятельской линии положили якоря, уровняли шпринги, удержав и между собою самое близкое расстояние. Отважный сей маневр, по признанию самого Адмирала Кодрингтона, и при самых благоприятных обстоятельствах не мог быть лучше выполнен. Моряки называют его nec plus ultra в своем деле, и поистине, оный есть превыше всякой похвалы. Знаменитый подвиг сей, приобретенный искусством и хладнокровием, принадлежит главнейше Адмиралу, Капитанам и Лейтенантам, правившим кораблями. Они все Русские, им честь и слава! Слава и Царю, при самом восшествии на престол, обратившему особенно милостивое внимание на мореплавателей наших!

Мороз подрал у меня по коже, но не показывая вида, говорю ему далее: — Що вы, чоловиче кажете? Чи то може буты? — А таки було. — Та як вы моглы пизнаты, хто упыр? — А був тут у сели, — рассказывает с наивным суеверием человек,—такый хлопець; той ходыв вид хаты до хаты та по волоссю на грудях пизнавав упырив. Тых зараз бралы и тут на пастивныку терновым огнем палылы. Дальше я расспрашивал, не запрещал ли им кто-нибудь этого богомерзкого дела, старшина или священник? — Та ни, — отвечал мужик, — пип сам помер на холеру (это был о. Витошинский), а вийт хоть бы був и хотив забороныты, то громада була бы не послухала.

Вся площадь памятника, четыре с четырех сторон каждое о двенадцати ступенях, крыльца, четыре Фронтона, колонны, боки пирамиды и ее вершина высланы опочным Вятским белым камнем. В центре, сверху усеченной пирамиды, водружен позлащенный крест. По четырем углам его устроены четыре кельи. Стоя от большой Московской дороги в нескольких саженях, и будучи виден из города всем жителям и посетителям Казани, Памятник сей неумолкно проповедует о доблественных подвигах Царя Иоанна Васильевича и его воинства; потомкам, довольствующимся изобилием местных произведений и промышленности сего города, внушает непрерывную благодарность к победоносным предкам, приобретшим Казанское Царство России; в сердцах юных героев возжигает огонь мужества и порождает твердую решимость к пожертвованию, по примеру праотцов, для блага общего, самою жизнью, как скоро сего потребует глас Монарха, Церкви и Отечества.